Главная Публикации Тело и признание. (Печатная книга в Интернет-эпоху)
Тело и признание. (Печатная книга в Интернет-эпоху)

Сергей Лишаев

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

А. С. Пушкин

Книжная культура в пространстве инноваций. Сегодня, когда обновление становится хроническим, рутинным, нас все чаще удивляет не новое, а неизменное, демонстрирующее способность к сопротивлению логике принудительных инноваций. Особенной, интересной оказывается уже не новизна нового, а сохранность хорошо знакомого, старого, давно существующего. Одним из примеров сохранности старого может служить книга. Именно судьба печатной книги, со всех сторон омываемой электронными медиа, будет предметом осмысления в этом эссе.

К наиболее примечательным новациям последнего времени можно отнести радикальное изменение способов фиксации и доставки текстов читателю. Я говорю о феномене оцифрованного (экранного) слова, вытеснившего рукопись из большинства областей, в которых когда-то (15–20 лет назад) она была широко востребована. Рукописей больше нет, ручное письмо свелось к подписям под документами, к обиходным маргиналиям (“Суп в холодильнике”, “Клава, срочно позвони Ивану Петровичу”), к экспрессивным надписям на заборах и к урокам правописания в школе (“Мама мыла раму”).

В такой обстановке можно было ожидать — и многие этого ждали, что судьбу рукописи разделят и печатные издания. В пользу неутешительного для книги прогноза свидетельствовали очевидные преимущества экранного слова: набранный с помощью клавиатуры и размещенный в Сети текст доходит до потребителя значительно быстрее, чем в том случае, когда его доставку обеспечивает громоздкая система производства и распространения книжной продукции. Что уж тут говорить о разнице в стоимости между публикацией в Сети и в типографии! Тем не менее печатное слово, не связанное коротким поводком новостного режима, хорошо “держит удар” и позиций своих сдавать не собирается (1) . Вопреки пессимистическим прогнозам, издательская инфраструктура продолжает успешно функционировать: книги издаются, продаются и рецензируются, книжные ярмарки собирают тысячные толпы, библиотеки работают, etc. И пусть крупные книгохранилища уже обзавелись электронными каталогами и заняты переводом книг в электронный формат, важно то, что ни одна из библиотек не отказалась от дальнейшего пополнения своих книжных фондов. О чем все это свидетельствует? О том, что на месте старой модели функционирования запечатленного слова, предполагавшей движение от рукописи к печати, складывается новая (и тоже двухполюсная) система: от печати — к экрану.

Формирование электронно-печатной модели поднимает вопросы, ответ на которые найти непросто. Эти вопросы можно сформулировать следующим образом. За счет каких ресурсов книга удерживает свои позиции на площадке публичного обмена тестами? Почему экранное слово не смогло (пока не смогло?) взять на себя функции книги и журнала в их бумажном исполнении? Какая судьба ожидает книгу в будущем?

Тезис, который я буду защищать в этом эссе, можно сформулировать следующим образом: жизнеспособность печатного слова питается прежде всего стремлением авторов к признанию и читательской потребностью иметь “навигационное оборудование” для ориентации в бурном потоке публикаций. Позволю себе высказать предположение, что рубежи, на которых закрепилось сегодня печатное слово, будут удерживаться им, пока люди не утратят вкуса к авторским высказываниям в форме текста и пока сами авторы не перестанут стремиться (по удачному выражению А. К. Секацкого) к “бытию-в-признанности” (2) .

При этом я вовсе не настаиваю на том, что свою медийную нишу печатное слово удерживает исключительно за счет воли авторов к общественному признанию. К сохранению книжной культуры причастны и иные силы. Но меня здесь интересуют только те из них, которые питает борьба авторов за признание.

 

Слово, смерть, признание. С давних пор создание текста (неважно — художественного повествования, научного исследования, философской медитации или поэтического творения) означало выход автора в публичное пространство, и было одним из действенных способов утверждения индивидуальности за пределами жесткого лимита ее земного присутствия (присутствия при теле). Язык — это не только так-то и так-то понятый мир, не только способ присутствия в мире, не только средство общения и познания, но еще и канал самоутверждения в другом, способ выхода индивидуальности в большое время истории. Не стоит забывать, что воля к бытию-в-признанности в конечном счете питается волей к преодолению конечности человеческого присутствия. Ведь в замкнутом круге мира сего одним из самых надежных, проверенных и доступных (хотя и паллиативных) способов продления “я-присутствия” остается сверхпрочная капсула авторского текста.

В архаических обществах проблемы утверждения индивидуальности во времени еще не существовало, так как отсутствовал самостоятельный, обособившийся от родового тела индивид: нет субъекта, нет и проблемы его признания “дальними другими”. До тех пор, пока признание со стороны другого (в дописьменных культурах) ограничивалось признанием со стороны ближних (родственников, друзей, соседей), то есть тех, кто с тобой жил, кто тебя слушал или о тебе слышал (слух и слухи), мы можем говорить только о предварении “бытия-в-признанности” как особого экзистенциального проекта. В дописьменных культурах человек мог продлить свое присутствие только через память своих близких. Память недолгая и ненадежная.

С изобретением письменности ситуация существенно изменилась. Для писателей Древнего мира проблема признанности существовала, хотя и не имела той остроты, которую приобрела позднее, в Новое время (3). По мере созревания в лоне христианской цивилизации автономной личности потребность в продлении персонального присутствия в другом и через другого существенно укрепилась.

Однако в средневековой Европе борьбе авторов за признание препятствовала установка на борьбу с грехами тщеславия и гордыни. Для средневековой культуры вера в Господа и Его Милосердие, надежда на спасение и воскресение весили куда больше, чем любовь и признание со стороны современников и потомков. Вот почему созревавшая в недрах христианского мира индивидуальность не получала действенных стимулов к самоутверждению в горизонтальном измерении мира сего. Многие сочинения средневековых авторов оставались анонимными, а проблемы плагиата не существовало. Бытие в признанности мыслилось как бытие в Божественной Милости и Любви. Первостепенную важность имело не продление своего присутствия в этом мире, а спасение души.

Выдвижение индивидуальности на авансцену общественного сознания — та новость, которую принесло с собой Новое время. Именно тогда “бытие-в-признанности” стало важным стимулом к созданию философских и научных трактатов, художественных произведений, к написанию мемуаров, ведению дневников, etc. По мере того, как религиозная вера слабела и вытеснялась на периферию общественного сознания, на первый план выдвигалась стратегия посюстороннего, имманентного спасения в ковчеге “заветной лиры”.

Утративший веру в Бога и Его Царствие, но ищущий полноты присутствия человек Нового времени перенаправил свое внимание на утверждение индивидуальности в горизонте земной истории. Однако его стремление быть автором своей жизни натолкнулась на бренность человеческого тела как на непреходимую черту экзистенциальной оседлости. Новоевропеец сознавал, что все попытки разрешить “проблему смерти” без радикальной трансформации жизни обречены оставаться паллиативными (увеличение продолжительности жизни, борьба с болезнями, повышение “качества жизни” в преклонные годы и т. д. не решают и не могут решить проблемы конечности человеческого существования) (4) .

Неразрешимость “проблемы смерти” в онтическом горизонте привело к росту потребления антидепрессантов и галлюциногенов (5), а с другой, — к усилению борьбы за персональную ячейку в “культурной памяти”. Обмельчание реки веры имело своим следствием абсолютизацию имманентных форм иноприсутствия и возрастание ценности признания со стороны горизонтального другого (со стороны читателя, зрителя и слушателя).

Письменность стала восприниматься как форма, позволяющая сохранить человеческую индивидуальность с большей полнотой и конкретностью, чем неверная (и недолгая) память родных и близких. Прочность и долговечность фиксации авторского высказывания давала искателям посюстороннего бессмертия возможность вести борьбу за признание по ту сторону “ближнем круга” (семьи, рода, общины…). Внимательное чтение — это не только распаковка содержания высказывания, но еще и актуализация авторской индивидуальности в душе другого (“душа в заветной лире / Мой прах переживет и тленья убежит”). Но иноприсутствие авторской индивидуальности в другом осуществимо только в том случае, если созданный им текст способен кого-то очаровать и увлечь. Влюбленный в книгу читатель начинает жить созданными писателем образами и мыслительными фигурами и тем продляет посмертную жизнь их создателю.



 

Новости

Non-fiction - это, по сути, документальная проза. В буквальном переводе с английского переводится, как "невымысел". Это особый жанр в литературе, для которого характерна сюжетная линия, основанная исключительно на имевших место событиях. Вкрапления художественного вымысла допустимы редко, только в исключительных случаях. Как правило, такая документальная проза основана на сохранившихся документах и воспоминаниях очевидцев. Нередко могут использоваться воспоминания самого автора произведения. Еще одна важная деталь для книги жанра нон-фикшн - авторская субъективная точка зрения проявляется практически во всем. Начиная от отбора и структурирования материала, заканчивая оценкой событий.

Книжная ярмарка в московском Центральном доме художника на Крымском валу открывается в среду 28 ноября и продлится до воскресенья 2 декабря. Предлагаем обратить внимание на следующие новинки.

Алексей Иванов. «Пищеблок»


Новинка Иванова, чей выход удачно совпал по времени с выходом телесериала по мотивам его романа «Ненастье». На первый взгляд, предельно далекая от сурового реализма: речь здесь идет о банде вампиров, орудующей в приволжском пионерском лагере летом 1980 года. Но довольно быстро понимаешь, что нормальные с виду пионеры, а на самом деле не живые, не мертвые кровососы-«пиявцы», обращающие все хорошее вокруг себя — патриотизм, самоуправление, даже футбол — в бездушную мертвечину — прямолинейная до плаката аллегория позднего СССР. Но смущает не это, а такая же прямолинейность, при всей закрученности почти детективного сюжета, в описании человеческих чувств и мотиваций. Не тяпнул ли и рассказчика какой-то пиявец? Стоит разобраться самому. И вспомнить детские словечки того времени, у кого они были.

Виктор Пелевин. «Тайные виды на гору Фудзи»


Если у вас все никак не доходили руки купить «нового Пелевина», на ярмарке это вполне стоит сделать. Избрав на этот раз предметом своей метафизической сатиры воинствующий феминизм, Пелевин прошелся по нему изобретательно и беспощадно, не оставив камня на камне. И «накидав» попутно множество других увесистых камней: никто не уйдет незадетым.

Александр Снегирев. «Призрачная дорога»


Не достигший еще сорокалетия Александр Снегирев, колоритный брутальный красавец и предпоследний лауреат «Русского Букера», — редкий в нашей среде литератор, публичная фигура, одинаково органично вписанная и в ультраконсервативную «толстожурнальную» среду и в околокиношные окологламурные тусовки. Так же двойственна и его проза, в частности этот новейший роман. С одной стороны, он укоренен в современных виртуальных реалиях, выписываемых весьма сатирически, с другой — посвящен такой болезненной теме, как усыновление. Точнее, удочерение. Да и авторская интонация Снегирева весьма далека от сатиры и памфлета. Остается добавить, что дорога, упоминаемая в названии — это реальное подмосковное шоссе, по которому некогда шел Наполеон. И все в этой книге так — двоится между реальным и воображаемым, вспоминаемым, домысливаемым.

Андрей Волос. «Рассказы из пиалы»


Андрей Волос публикует книги давно, но редко, и они настолько разнообразны, что читателю никак не удается к этому автору приноровиться. То почти верещагинское пестро-ориентальное плотно о Душанбе периода распада СССР, то сугубо реалистический роман о московских риелторах, а то вообще экзотическая эпопея о таджикском поэте X века. Сборник рассказов (как явствует из названия — тоже не без ориентализма) дает возможность присмотреться к Андрею Волосу получше и открыть для себя этого современного русского писателя.

Эка Курниаван. «Красота — это горе»


Экзотическое имя и название прокрывают собой не менее экзотическую книгу: 500-страничную сагу индонезийского автора, в которой, грубо говоря, подход к описанию реальности, выработанный кудесниками латиноамериканского магического реализма, сливается с традициями индийского эпоса. 270-миллионная мусульманская Индонезия — пока что неизведанная земля на литературной карте; теперь на нее наводятся первые контуры, пусть и через английскую подложку.

Ольга Токарчук. «Бегуны»


Роман польской писательницы украинского происхождения — не о спортсменах, а о раскольниках, секте бегунов. Только действуют они, несут свою правду, не в XVIII веке, а в XXI- со всеми его возможностями и соблазнами. В 2018 году роман оказался удостоен «Международного Букера». После чего оперативно издан отдельной книгой на русском языке.

Дэвид Фостер Уоллес. «Бесконечная шутка»


1200-страничный роман-монстр, роман — священное чудовище, претендующий на звание «Улисса конца XX века», добрался до русского читателя через 22 года после написания и через 10 лет после самоубийства автора в возрасте 46 лет. Технически это постмодернистское произведение, в котором перекрещиваются судьбы двух героев — неуравновешенного теннисиста Гарольда, постепенно подсаживающего на наркотики, и Дональда, завязавшего преступника и наркомана, ныне — работника реабилитационной клиники. Но, как во всех такого рода книгах, важно здесь не «о чем», а как это написано. Написано, прямо скажем, сложно. Прежде чем покупать, обязательно полистайте, чтобы убедится, что это «ваше».

Колм Тойбин. «Дом имен»


Если ирландец начала XX века Джойс описывал гомеровского Улисса опосредованно, через своего современника Блума, то наш современник — ирландец Тойбин поступает прямо наоборот: описывает пробелы современности через пересказ античного мифа о мужеубийце Клитеменестре, казненной за то собственным сыном Орестом. Какое, казалось бы, отношение все эти древние ужасы имеют к современности? Тойбин показывает — увы, имеют, и самое прямое.

Клели Авит. Я все еще здесь


«Шесть недель, как я очнулась. Шесть недель, как никто этого не замечает». Такое начало не столько связывает автора, сколько освобождает его от условностей. Все думают, что находящаяся в коме альпинистка Эльза ничего не понимает и выкладывают ей — а заодно и читателям — всю подноготную. А она понимает даже больше, чем обычный человек. Такое отстранение по-европейски.

Энки Билал. «Никополь. Трилогия»


Толстой и очень взрослый — по насыщенности деталями, по густоте текстовой «набивки», и да, не в последнюю очередь, по эротизму некоторых разворотов — графический роман о приключениях в космополитичном Париже 2030-х годов, словно сошедшем со страниц «Теллурии» Сорокина, размороженного астронавта 1990-х, настоящий tour de force всех участников процесса — не только автора, но и переводчика, леттериста (отвечавшего за буковки), и, конечно, издателя, рискнувшего взяться за этот сложнейший проект. В общем, закрывающий вопрос о том, можно ли считать графические романы искусством. Да, конечно — не классическое, необычное, но искусство.

Региональный центр чтения, Васильева Арина

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер